Художник Андрей Волков — куратор и участник выставки «Три века странствий. Наследие семьи Волковых», которая завершается в Музее Востока. Вне мастерской его читательские привычки движутся «волнами»: за периодами увлечения русской или зарубежной прозой следуют годы, когда он совсем не может читать беллетристику и переключается на нон-фикшен. В этом интервью он рассказывает о том, как мамина любовь к немецкой литературе сформировала его вкус, почему «Война и мир» оказалась несвоевременной книгой в детстве и как роман Генриха Бёлля помог ему встретить жену.
«Мои читательские привычки во многом сформировались под влиянием нашего дома. Три родственные семьи жили в одной большой квартире: актёры, музыканты, художники, педагоги. Обсуждение литературных новинок, споры, открытия, – всё это было неотъемлемой частью нашей повседневной жизни. Помимо общей, у каждой семьи была своя библиотека: с уклоном в театр, музыку, или историю искусств; там я искал свои сокровища.
С раннего детства я люблю запах книг, мне нравится их вес, толщина тома, качество бумаги. Я чувствую разницу, когда беру один и тот же текст в дореволюционном издании, тридцатых или пятидесятых годов или современное; он по-разному читается. Возможно, причина этому – моя страсть к материалу – что в живописи, что в книгах. Я отчётливо помню странное ощущение, возникавшее, когда в руки впервые попадали книги, изданные «не у нас»: более тонкая и белая бумага, другие поля и шрифт... Возможно, поэтому у меня так и не получилось привыкнуть к электронным книгам.
Мне в раннем детстве много читали вслух, многое наизусть – Пушкин, Блок, Есенин, Заболоцкий, Пастернак. Не только актёры, но и музыканты, и врачи могли на память по нескольку часов читать стихи. Это прекрасное качество я, увы, не унаследовал, но трепетное отношение к поэзии это во мне сформировало. Так же, на слух, я впервые воспринял моих в дальнейшем любимых авторов – Гоголя и Чехова. В литературе мне в первую очередь важна не фабула, а язык, его звучание, поэтому этих авторов я должен время от времени перечитывать в терапевтических целях, это так же важно, как время от времени приходить к любимой картине, для «сверки внутренних настроек».
Благодаря моей маме – профессору немецкого языка – у меня сложились особые отношения с немецкой литературой: на протяжении многих лет в круге чтения были: сначала Гофман, потом Ремарк, Гессе и Кафка. Одни из любимых книг юности - «Урок немецкого» Зигфрида Ленца (в особенности потому, что прототипом одного из героев послужил Эмиль Нольде, важный для меня в те годы художник), и «Глазами клоуна» Генриха Бёлля. Позже эта «германская» линия продолжилась романами Гюнтера Грасса, отца и сына Маннов. Благодаря роману Бёлля «Биллиард в половине десятого» я познакомился со своей женой - в книжном клубе «ОГИ». Из сравнительно недавнего – В. Г. Зебальд «Аустерлиц» и «Кольца Сатурна», весь Флориан Иллиес; Себастьян Хафнер «История одного немца», Харальд Йенер «Волчье время».
Моё чтение в основном происходит «волнами» - период русской прозы, зарубежной, потом на несколько лет я совсем теряю способность читать беллетристику, и переключаюсь на нон-фикшен.
В последнее время со своими детьми возвращаюсь к школьной программе; я не очень любил этот предмет в школе – не литературу, а то, как мы её изучали, поэтому всё читал или раньше или позже, что-то совсем «по диагонали», лишь бы сдать экзамен. И вот теперь, наконец, переоткрыл для себя «Войну и мир», понимая, насколько несвоевременной эта книга была для меня в детстве. Кстати, Толстой был любимым писателем моего прадеда, военного врача Н.И. Волкова, отца Александра Николаевича. А уже от деда мне достался (в прямом смысле, виде небольшого собрания) сильно почитаемый им Кнут Гамсун.
Романы которые после сравнительно недавнего прочтения остались на моей полке: Джон Уильямс «Стоунер», Джордж Сондерс «Линкольн в Бардо», Эрик Ларсен «В саду чудовищ», Курцио Малапарте «Шкура».
Конечно, отдельное место занимает то, что мне важно как художнику – в первую очередь, это книги о цвете: Джон Гейдж «Цвет и культура», цикл книг Мишеля Пастуро «История цвета», Йоханнес Иттен «Искусство цвета», Дерек Джармен «Хрома. Книга о цвете».
В последние пару лет я регулярно изучаю сборник «Искусство в теории. 1900 - 1990. Антология меняющихся идей». В нём собраны манифесты, интервью, отрывки статей представителей основных течений ХХ века: прямая речь участников художественного процесса, своего рода живой справочник. Здесь история современного искусства предстаёт не в виде интерпретаций, (текст составителей идёт как введение к каждой главе), а как документация процесса смены идей.
Один из главных текстов, который оказал на меня наибольшее влияние, как на художника - «Outside the Cartouche» «Вне картуша» художников Гюнтера Умберга и Джозефа Мариони. В нём они формулируют основные принципы «радикальной живописи» - наиболее близкого мне направления, сформировавшегося в 80-90-е годы прошлого столетия.
Важное место в личном рейтинге заняла небольшая книга (всего два коротких эссе) Ролана Барта «Сай Твомбли». Это аннотации к двум парижским выставкам художника, в моём понимании – образец того, как надо писать о современном искусстве.
Среди философской литературы, к чтению которой я пристрастился много лет назад на семинарах в Строгановке, (чтобы забрасывать вопросами педагога и получать зачёт автоматом), в последнее время меня увлекли подряд три книги Джорджо Агамбена: «Творец и анархия», «Пульчинеклла, или Развлечение для детей», и «Пиноккио. Философский анализ».Кроме того, открыл для себя Гастона Башляра, с его очень «французским» в моём понимании, стилем – поэтико-философским психоаналитическим эссе «Вода и грезы. Опыт о воображении материи». Многие тексты первой половины ХХ века сегодня снова приобретают свежее звучание. И то, что ещё недавно могло считаться устаревшим, раскрывается в новом прочтении».